И что мне все эллинские забавы?
СТИХ САНДЖАРА ЯНЫШЕВА РЕЧЬ «Мы идём в школу с хорошей речью!» – Так было написано в моей виньетке. И на самом первом выпускном вечере, когда дети пели: «До свиданья, детский сад – // Все ребята говорят…» – штурмом взятая буква «р» горосира чудо как правно; и, одарённые ещё одним звуком, мы были уверены, что уж теперь все-все ночные Ожилы* сами уснут и уж больше не оживут, и уж больше мы не будем лишними… А там, глядишь, новые звуки подрастут в кнопках и клавишах аккордеона, в промасленных канифолью связках кеманчи, в древесных раковинах комуза и рубаба… «Музыкальный инструмент» – ведь это не просто идиома: с его помощью люди, жившие в малорослых глиняных домах, словно шкатулки, отворялись и начинали звучать, и выползали, как крабы, на середину улицы (дети крупой высыпали) – вот что творили с ними звуки истошного карная и высокопарной дойры. Гундосый – – прострачивался ритмом, и страшно подумать, в какие тайны, в какие дымы он обещал посвятить, какие просторы были предвкушены и почти что зримы: просторы, окрашенные в цвет сгущённого молока и лимфоузлов, кирпичных сердечек и чердачной муки’, девчачьих лодыжек и дымных лепёшек, оставленных марширующими коровами; а ещё – саранчи и пнёвой трухи, подожжённой красными муравьями, жуками-носорогами… О, это были – тум-ля-ка-тум – всерайонные гульбища, свадьбы, и лично мне они сулили гораздо больше, чем «молодым»**: свежевание барана, чьё внутреннее устроение тем паче впечатляло, чем беспощадней жалость моё сердце высвобождало, как орёл печёнку чем беспощадней жалость моё сердце высвобождало, как орёл печёнку известного по мультику титана, – кроме того, возможность долго не ложиться, а после – под открытым небом сон… И вот теперь, когда нет со мной моего аккордеона, нет со мной моего карная, нет свадебного шествия, нет дерева, с которого я мог его наблюдать, нет зелени – такой зелёной, что и не бывает… Нет карябаемой солнцем пластинки – иссиня-синей, как воронка времени – и зрению уже не будет насыщенья ни этим цветом, ни многими другими, ведь время, как известно… …Теперь, когда чудовища похлеще прильнули к стёклам – нет им числа, нет имени, – а слух и обоняние как в воду погружены… Так вот, теперь хочу спросить: что он мне дал, тот, чудом обретённый (чья буква, словно пёрышко, парила, как головня, дышала), что он дал мне – тот откровенный сокровенный ЗВУК? …* «А я – Ожил! Я голову сложил [на плахе бытия]...» ** те, подчас, знакомились едва не за свадебным столом... *** МОЯ ПАРОДИЯ СРЕДА Я старался петь, что было мочи, когда в последний раз пришёл в детский садик… Буквы «р» и «л» у меня получались лучше, чем у всех, даже если совсем не получались, а они, и правда, совсем не получались… Я вместе с детьми был уверен в том, что, начиная с дня, когда мы покинем детсад, все страхи и барабашки сами собой исчезнут. Пусть не вымрут, но в страхе разбегутся кто куда. И что с момента прихода в первый класс школы меня и всех нас будут окружать только музыка, песни и резвость всякий час (так, что голову вскружит). Что я выучу все звуки на свете и научусь играть на музыкальных инструментах всех народов мира, и что стану счастливым взрослым. И с тех пор я действительно многому научился. Научился играть на всех инструментах. Я играл на форминге, лире, самбике, На псалтерии, авлосе и на флейте, (игрой на которой Пан соблазнил Селену и намного раньше снял толпы нимф). Я играл на литаврах, кимвалах, кротанах. а затем смог освоить даже гидравлий, что механик Ктесиний когда-то создал, когда не было даже нашей эры. Всем известно, что тот гидравлий Есть предтеча сегодняшнего органа. На органе я завтра сыграю смело. А сегодня гидравлий! Опять гидравлий! Ведь девчонки и даже их лодыжки Мелодичность гидравлия обожают. Не могу отказать им в полёте счастья (моего, а не их, впрочем, их ведь тоже). Так и хочется рифмой ударить мощно: например, по роже иль по вельможе. Ведь белый кролик пробежаться может И по большим стихам, как по планетам. Поэтому меня то совесть гложет, а то и жалость к тем, кто ел баранов. А, впрочем, и к самим баранам тоже. Эх, если бы плечо могло зудеть, рука махать, то солнце бы открыло тайны мне. Пластинку я и сам могу прослушать, а дерева, чтоб обозреть Вселенную под музыку крутую, не смогу. Ведь нет такого дерева. И музыки такой опять же нет. Остаток дня текущего потрачу, чтоб воронку времени найти и чтоб в неё успеть запрыгнуть. Ведь только там и музыка, и цвет (и звуки чудные, и краски). Вселенная не сможет отыскать отмазки. Но – чу! – в этой воронке лишь вода. Ещё и перья тут же мокрые. Здесь ели птицу? И вдруг сирена завопила мощью всей. Я знаю: это запись цифровая. Сирен звучания давно милее нет. И что мне все эллинские забавы?
СТИХ САНДЖАРА ЯНЫШЕВА РЕЧЬ «Мы идём в школу с хорошей речью!» – Так было написано в моей виньетке. И на самом первом выпускном вечере, когда дети пели: «До свиданья, детский сад – // Все ребята говорят…» – штурмом взятая буква «р» горосира чудо как правно; и, одарённые ещё одним звуком, мы были уверены, что уж теперь все-все ночные Ожилы* сами уснут и уж больше не оживут, и уж больше мы не будем лишними… А там, глядишь, новые звуки подрастут в кнопках и клавишах аккордеона, в промасленных канифолью связках кеманчи, в древесных раковинах комуза и рубаба… «Музыкальный инструмент» – ведь это не просто идиома: с его помощью люди, жившие в малорослых глиняных домах, словно шкатулки, отворялись и начинали звучать, и выползали, как крабы, на середину улицы (дети крупой высыпали) – вот что творили с ними звуки истошного карная и высокопарной дойры. Гундосый – – прострачивался ритмом, и страшно подумать, в какие тайны, в какие дымы он обещал посвятить, какие просторы были предвкушены и почти что зримы: просторы, окрашенные в цвет сгущённого молока и лимфоузлов, кирпичных сердечек и чердачной муки’, девчачьих лодыжек и дымных лепёшек, оставленных марширующими коровами; а ещё – саранчи и пнёвой трухи, подожжённой красными муравьями, жуками-носорогами… О, это были – тум-ля-ка-тум – всерайонные гульбища, свадьбы, и лично мне они сулили гораздо больше, чем «молодым»**: свежевание барана, чьё внутреннее устроение тем паче впечатляло, чем беспощадней жалость моё сердце высвобождало, как орёл печёнку чем беспощадней жалость моё сердце высвобождало, как орёл печёнку известного по мультику титана, – кроме того, возможность долго не ложиться, а после – под открытым небом сон… И вот теперь, когда нет со мной моего аккордеона, нет со мной моего карная, нет свадебного шествия, нет дерева, с которого я мог его наблюдать, нет зелени – такой зелёной, что и не бывает… Нет карябаемой солнцем пластинки – иссиня-синей, как воронка времени – и зрению уже не будет насыщенья ни этим цветом, ни многими другими, ведь время, как известно… …Теперь, когда чудовища похлеще прильнули к стёклам – нет им числа, нет имени, – а слух и обоняние как в воду погружены… Так вот, теперь хочу спросить: что он мне дал, тот, чудом обретённый (чья буква, словно пёрышко, парила, как головня, дышала), что он дал мне – тот откровенный сокровенный ЗВУК? …* «А я – Ожил! Я голову сложил [на плахе бытия]...» ** те, подчас, знакомились едва не за свадебным столом... *** МОЯ ПАРОДИЯ СРЕДА Я старался петь, что было мочи, когда в последний раз пришёл в детский садик… Буквы «р» и «л» у меня получались лучше, чем у всех, даже если совсем не получались, а они, и правда, совсем не получались… Я вместе с детьми был уверен в том, что, начиная с дня, когда мы покинем детсад, все страхи и барабашки сами собой исчезнут. Пусть не вымрут, но в страхе разбегутся кто куда. И что с момента прихода в первый класс школы меня и всех нас будут окружать только музыка, песни и резвость всякий час (так, что голову вскружит). Что я выучу все звуки на свете и научусь играть на музыкальных инструментах всех народов мира, и что стану счастливым взрослым. И с тех пор я действительно многому научился. Научился играть на всех инструментах. Я играл на форминге, лире, самбике, На псалтерии, авлосе и на флейте, (игрой на которой Пан соблазнил Селену и намного раньше снял толпы нимф). Я играл на литаврах, кимвалах, кротанах. а затем смог освоить даже гидравлий, что механик Ктесиний когда-то создал, когда не было даже нашей эры. Всем известно, что тот гидравлий Есть предтеча сегодняшнего органа. На органе я завтра сыграю смело. А сегодня гидравлий! Опять гидравлий! Ведь девчонки и даже их лодыжки Мелодичность гидравлия обожают. Не могу отказать им в полёте счастья (моего, а не их, впрочем, их ведь тоже). Так и хочется рифмой ударить мощно: например, по роже иль по вельможе. Ведь белый кролик пробежаться может И по большим стихам, как по планетам. Поэтому меня то совесть гложет, а то и жалость к тем, кто ел баранов. А, впрочем, и к самим баранам тоже. Эх, если бы плечо могло зудеть, рука махать, то солнце бы открыло тайны мне. Пластинку я и сам могу прослушать, а дерева, чтоб обозреть Вселенную под музыку крутую, не смогу. Ведь нет такого дерева. И музыки такой опять же нет. Остаток дня текущего потрачу, чтоб воронку времени найти и чтоб в неё успеть запрыгнуть. Ведь только там и музыка, и цвет (и звуки чудные, и краски). Вселенная не сможет отыскать отмазки. Но – чу! – в этой воронке лишь вода. Ещё и перья тут же мокрые. Здесь ели птицу? И вдруг сирена завопила мощью всей. Я знаю: это запись цифровая. Сирен звучания давно милее нет. И что мне все эллинские забавы?