Быть или не быть...
Страшнее всего в Бытие - предчувствие Небытия... Вот и солнышка ясного действо на спад. От белесых в кровавых проталинах тучек, Что всё следом за дождиком ветреным кучей - В окроплённой снегами душе листопад. Да безмолвие ив, чья распущенность кос В этот мой, но не с ней, нескончаемый вечер, Улеглась мне котёнком пушистым на плечи И давай доводить мою душу до слёз. Да внутри там, где кровь пузырится - луна, Зазеркалья ворочая стылые кущи, Собирает со стенок греховную гущу, Чтобы там поселилась навечно… она. Ведь чтоб быть ей со мной в полуночной тиши, Нужно вместе сбежать из закатного стана, Где давно уж сполна нахлебавшись тумана, Бытия моего полегли камыши. Где… гляжу вот теперь мимо стынущих верб И унылых берёз в преждевременном злате, Позабыв обо всём: о довольстве, о плате, Сквозь прожитую жизнь на взметнувшийся серп. И гадаю, как быть, иль не быть мне потом, Надо мной охладевшим, когда виновато, Забормочет молитву Печальная Дата, И украсит мой Холм деревянным крестом.
Страшнее всего в Бытие - предчувствие Небытия... Вот и солнышка ясного действо на спад. От белесых в кровавых проталинах тучек, Что всё следом за дождиком ветреным кучей - В окроплённой снегами душе листопад. Да безмолвие ив, чья распущенность кос В этот мой, но не с ней, нескончаемый вечер, Улеглась мне котёнком пушистым на плечи И давай доводить мою душу до слёз. Да внутри там, где кровь пузырится - луна, Зазеркалья ворочая стылые кущи, Собирает со стенок греховную гущу, Чтобы там поселилась навечно… она. Ведь чтоб быть ей со мной в полуночной тиши, Нужно вместе сбежать из закатного стана, Где давно уж сполна нахлебавшись тумана, Бытия моего полегли камыши. Где… гляжу вот теперь мимо стынущих верб И унылых берёз в преждевременном злате, Позабыв обо всём: о довольстве, о плате, Сквозь прожитую жизнь на взметнувшийся серп. И гадаю, как быть, иль не быть мне потом, Надо мной охладевшим, когда виновато, Забормочет молитву Печальная Дата, И украсит мой Холм деревянным крестом.