2 ПЛЕТНЁВ ВРЕМЕНА 2

С такими поэтическими эпиграфами месяц за месяцем в одном из московских периодических изданий 70-х годов прошлого века публиковались фортепианные миниатюры Чайковского, объединенные позже автором в цикл «Времена года». Времена года как символ человеческой жизни, как испокон вечные знаки космических стихий, отраженных в повседневности земного бытия, — так они трактовались в средневековых миниатюрах братьев Лимбургов, в фантастических портретах-аллегориях Арчимбольдо, в пейзажах Брейгеля; философские мотивы времен года проходят и сквозь историю музыки — Вивальди, Гайдн, Штокхаузен... Для «Времен года» Чайковского понятия космические, пожалуй, столь же мало подходящи, как и жанрово-описательные; скорее, это ландшафты души, ее движения и состояния. «Как пересказать те неопределенные ощущения, через которые переходишь, когда пишется инструментальное сочинение без определенного сюжета? — писал Чайковский Н. Ф. фон Мекк. — Это чисто лирический процесс. Это музыкальная исповедь души, на которой многое накипело и которая по существенному свойству своему изливается посредством звуков, подобно тому, как лирический поэт высказывается стихами. Разница только та, что музыка имеет несравненно более могущественные средства и более тонкий язык для выражения тысячи различных моментов душевного настроения». Эти слова вполне могли бы стать авторским комментарием и к циклу «Времена года», где поэтические тексты, предпосланные композитором каждой пьесе, суть не «определенные сюжеты», а своеобразные эмоциональные камертоны «моментов душевного настроения». Двенадцать пьес цикла были завершены к концу 1876 года. За год до этого Чайковский написал Первый фортепианный концерт, к феврале 76-го окончена работа над партитурой «Лебединого озера», а в начале следующего года Чайковский приступает к созданию «Евгения Онегина». В таком окружении фортепианные миниатюры оказались малопримечательными для современников. Сегодня же становится совершенно ясно, что, подобно прелюдиям Шопена, «Годам странствий» Листа или прелюдиям Дебюсси, цикл «Времена года» представляет собой малую антологию идей и стиля композитора; излучение творческого гения Чайковского здесь не меньше, чем в его «Онегине», симфонических сочинениях. «Не мне, конечно, определять достоинства моих писаний, но могу, положа руку на сердце, сказать, что они все пережиты и прочувствованы мной и исходят непосредственно из души моей, — признавался Чайковский. — И для меня величайшее благо, что есть на свете другая родственная мне душа, которая так чутко отзывается на мою музыку. Мысль, что она прочувствует все, чем я был полон, когда писал то или иное сочинение, всегда воодушевляет и согревает меня». Отношение Михаила Плетнева к творческому наследию Чайковского особое. В его концертных программах сочинения великого русского художника занимают одно из ведущих мест, нередко музыке Чайковского Плетнев посвящает целые клавирабенды. В его репертуаре сегодня почти все фортепианные сочинения композитора. «Когда я играю эту музыку, — говорит пианист, — то как бы погружаюсь в ту атмосферу, в которой жил композитор, ощущаю, будто прочитал его дневник или воспоминания. И открывается новая для меня грань восприятия жизни Чайковским, отраженная в творчестве». Пиетет Плетнева перед сочинениями Чайковского проявляется уже в том, как чутко вникает он в мельчайшие детали нотного текста; именно музыкальная проницательность позволила объединить в совершенном согласии субъективные чувствования исполнителя с объективной данностью текста. Но не об академической точности выполнения нотных знаков здесь речь, а об одухотворенном воссоздании музыки мастера. Действительно, исполнение Плетнева воспринимается как прикосновение к самым сокровенным страницам дневника. И в то же время его интерпретация рождена интеллектом и чувствами музыканта, живущего в конце XX века, Плетнев перелает новое ощущение своя Чайковского, воплощая его в оригинальной манере, где почти беспедальная декламационность сочетается с гибкой пластикой кантилены, где звуковые краски тщательно выверены и все пронизано ясностью мысли. Глубинный психологизм — вот что, пожалуй, наиболее притягательно в искусстве Плетнева. И свойство этого психологизма своеобычное: сложные эмоциональные движения не даны им открыт, в них явно ощутима организующая сила ума. Отсюда и особый — плетневский — лаконизм выразительных исполнительских средств, который от июль не обедняет, а, наоборот, проясняет естественную красоту фортепианного звучания, отмеченного зачаровывающей прозрачностью и в то же время емкостью тембров. Устремленность к новым смысловым горизонтам. Это свойство артистизма Плетнева раскрывается в его интерпретациях Бетховена. Шопена. Листа, со всей яркостью заявляет оно о себе в Чайковском. Его игра заставляет вспомнить слова А. Г. Рубинштейна: «Воспроизведение — это второе творение». В. ЧИНАЕВ