Склерозы любому по силам
СТИХ МИХАИЛА ГУНДАРИНА АПРЕЛЬ Выйду из дома, пройдусь по пустому бульвару... Что там любовь – папиросы короткой затяжка! Выдохнешь – нету. К иному готовься удару, Видно, недаром наполнена плоская фляжка Около сердца. Глотнёшь – и откроются виды Дивных пространств, озираемых разве что ветром, Солнечной тенью уже миновавшей обиды, Этим просторным, изрядно хромающим метром, Больше ничем. Подражающий – неподражаем, Это Гораций сказал, между прочим. Не шутка! Вот и закончился март со своим урожаем Мелких измен и смешных помрачений рассудка. Тёплый апрель раздвигает озябшие стены. Вот бы ещё кое-что! Но оставим намёки. Эти дела хороши на краю Ойкумены, Здесь же порою скучны, а порою жестоки. Впрочем, и этому миру милы повторенья. Ты ещё вспомнишь меня, и забудешь, как прежде. Нам ли не знать, что ни памяти нет, ни забвенья, Только беспечные тени в нарядной одежде – Мимо и мимо, потом далеко, далеко. *** МОЯ ПАРОДИЯ Сердце наполнено крепким этиловым спиртом. Спирт медицинский, и это курить сподвигает. Парень крутой я: в наколках, косухе и берцах. Модная фляжка на солнце апрельском сияет. Выпьешь, бывало, спиртяки, и тянет вчитаться В брата Горация, в прочих античных поэтов. Впрочем, с занудным Горацием надо прощаться: Вышел из моды давно этот труп у эстетов. Если уж помер, как март, то пускай не мозолит Людям глаза, а тем паче маститым поэтам. Тёплый апрель возродиться поэту позволит, Стены раздвинет, даст силы иным пируэтам. Что Ойкумена! И я Ойкумене зачем же, Если давать не желает спасительной тени Солнце. А, впрочем, былые обиды не свежи, Пусть и милы повторения миру на сцене. Память пропала, так, значит, пришло и забвенье. Нет парадокса: склерозы любому по силам. Вот и одежды нарядные, как в сновиденье. Тень появилась, я снова иду к гастроному. …Фляжка полна через край, тут пришла нескладушка.
СТИХ МИХАИЛА ГУНДАРИНА АПРЕЛЬ Выйду из дома, пройдусь по пустому бульвару... Что там любовь – папиросы короткой затяжка! Выдохнешь – нету. К иному готовься удару, Видно, недаром наполнена плоская фляжка Около сердца. Глотнёшь – и откроются виды Дивных пространств, озираемых разве что ветром, Солнечной тенью уже миновавшей обиды, Этим просторным, изрядно хромающим метром, Больше ничем. Подражающий – неподражаем, Это Гораций сказал, между прочим. Не шутка! Вот и закончился март со своим урожаем Мелких измен и смешных помрачений рассудка. Тёплый апрель раздвигает озябшие стены. Вот бы ещё кое-что! Но оставим намёки. Эти дела хороши на краю Ойкумены, Здесь же порою скучны, а порою жестоки. Впрочем, и этому миру милы повторенья. Ты ещё вспомнишь меня, и забудешь, как прежде. Нам ли не знать, что ни памяти нет, ни забвенья, Только беспечные тени в нарядной одежде – Мимо и мимо, потом далеко, далеко. *** МОЯ ПАРОДИЯ Сердце наполнено крепким этиловым спиртом. Спирт медицинский, и это курить сподвигает. Парень крутой я: в наколках, косухе и берцах. Модная фляжка на солнце апрельском сияет. Выпьешь, бывало, спиртяки, и тянет вчитаться В брата Горация, в прочих античных поэтов. Впрочем, с занудным Горацием надо прощаться: Вышел из моды давно этот труп у эстетов. Если уж помер, как март, то пускай не мозолит Людям глаза, а тем паче маститым поэтам. Тёплый апрель возродиться поэту позволит, Стены раздвинет, даст силы иным пируэтам. Что Ойкумена! И я Ойкумене зачем же, Если давать не желает спасительной тени Солнце. А, впрочем, былые обиды не свежи, Пусть и милы повторения миру на сцене. Память пропала, так, значит, пришло и забвенье. Нет парадокса: склерозы любому по силам. Вот и одежды нарядные, как в сновиденье. Тень появилась, я снова иду к гастроному. …Фляжка полна через край, тут пришла нескладушка.