Сменился в ночь весь облик Шамбалы моей...
Сменился в ночь весь облик Шамбалы моей, Грустит она, одевшись в платья кружевные; Шурша листвой широких утренних аллей, Иду в закат, дожди где хладно-проливные. К реке бреду, где явор старый средь камней: И наш шатёр, и наше в молодости ложе, К друг другу мы где прижимались поплотней, И где была лишь ночка нашею одёжей... Ноябрь давно и то, что было золотым, Слетело с древ и разлетелось по оврагам, Где ветра стон, и вьюги вопли... каковым Они бочком в стихе прилягут на бумагу? Иль сентябрём, что разукрасил дол и лес, Берёзкой ли, стучит что ветками по стёклам, Или рекой, где я и умер, и воскрес, А может быть небесной высью тускло-блёклой. Иль той ольхой, с чьих веток струйками вода, И лист чей бел, как мел в коряво-чахлой кроне, И где, как чья-то молчаливая беда, Сидит нахохлившись, продрогшая ворона. Я тоже, может быть, похож со стороны На птаху ту, от коей проку никакого, Как и от скрывшейся за облаком луны, Ведь, ни обнять её, ни мыслями потрогать. Как и тебя, мой Ясный Свет, моя Заря, Ты плотью рядом, но задумками далёко - В снегах того со мной былого января, Где мы пролог писали вместо эпилога. Прологом наш ведь и закончился роман, Мы разлетелись, как снежинки по долине, Ты только в свой, давно придуманный туман, А я не смог из-за печали журавлиной.
Сменился в ночь весь облик Шамбалы моей, Грустит она, одевшись в платья кружевные; Шурша листвой широких утренних аллей, Иду в закат, дожди где хладно-проливные. К реке бреду, где явор старый средь камней: И наш шатёр, и наше в молодости ложе, К друг другу мы где прижимались поплотней, И где была лишь ночка нашею одёжей... Ноябрь давно и то, что было золотым, Слетело с древ и разлетелось по оврагам, Где ветра стон, и вьюги вопли... каковым Они бочком в стихе прилягут на бумагу? Иль сентябрём, что разукрасил дол и лес, Берёзкой ли, стучит что ветками по стёклам, Или рекой, где я и умер, и воскрес, А может быть небесной высью тускло-блёклой. Иль той ольхой, с чьих веток струйками вода, И лист чей бел, как мел в коряво-чахлой кроне, И где, как чья-то молчаливая беда, Сидит нахохлившись, продрогшая ворона. Я тоже, может быть, похож со стороны На птаху ту, от коей проку никакого, Как и от скрывшейся за облаком луны, Ведь, ни обнять её, ни мыслями потрогать. Как и тебя, мой Ясный Свет, моя Заря, Ты плотью рядом, но задумками далёко - В снегах того со мной былого января, Где мы пролог писали вместо эпилога. Прологом наш ведь и закончился роман, Мы разлетелись, как снежинки по долине, Ты только в свой, давно придуманный туман, А я не смог из-за печали журавлиной.