Костров погасших уж давно...
Костров погасших уж давно белесый дым, Вдыхая грудью налитой, я утопаю Увядшей яблоньки колечком годовым В снегах нетронутых родимого Алтая. И вижу скалы, и сучок кедры сухой, Где пращур лук свой ветхий вешает и стрелы, И с речкой любится, и потчует ухой Канопус рядом, что с мигающей Капеллой. И пьет глотками, как арак, холодный снег, И грудкой лебедя роняется на травы, Где пригорюнившись, как свой невольный грех, Вручает сном, моей безнравственности нравы. Чтоб снова в небо, сквозь полярную пургу, К летам минувшим, к шейке тоненькой и дланям, Рисуя кровью листьев алых на снегу, Костры своих средь лун слепых Солнцестояний. Тернистым путь тот был его по краю мглы От зарождения Эпохи и до Тризны, От той унылой деревянной Улалы, До кроткой, матери покойной, укоризны. В конце, где ближе чем, то ярче и светлей И дом под крышей, и могильная ограда, И смоль, давно уж облетевших тополей, И клумба с астрами отцветшими, что рядом.
Костров погасших уж давно белесый дым, Вдыхая грудью налитой, я утопаю Увядшей яблоньки колечком годовым В снегах нетронутых родимого Алтая. И вижу скалы, и сучок кедры сухой, Где пращур лук свой ветхий вешает и стрелы, И с речкой любится, и потчует ухой Канопус рядом, что с мигающей Капеллой. И пьет глотками, как арак, холодный снег, И грудкой лебедя роняется на травы, Где пригорюнившись, как свой невольный грех, Вручает сном, моей безнравственности нравы. Чтоб снова в небо, сквозь полярную пургу, К летам минувшим, к шейке тоненькой и дланям, Рисуя кровью листьев алых на снегу, Костры своих средь лун слепых Солнцестояний. Тернистым путь тот был его по краю мглы От зарождения Эпохи и до Тризны, От той унылой деревянной Улалы, До кроткой, матери покойной, укоризны. В конце, где ближе чем, то ярче и светлей И дом под крышей, и могильная ограда, И смоль, давно уж облетевших тополей, И клумба с астрами отцветшими, что рядом.