Я помню хутор тот наш дальний и сады...
Я помню хутор наш тот дальний и сады, И хаты остов под соломенною крышей, В огрехах коей лишь назойливые мыши, Коль слякоть сверху, укрывались от беды. Чьи окна в полночь, вместо шторок, где пятном, Как грань меж сгустком и рассеянностью лета, В потёках жёлтых прошлогодняя газета, На юг же двери за изорванным рядном. И тропка мимо можжевельника в рассвет, По росам стылым косолапыми ногами, Туда, где август обрывается на маме, Как в мае, вишней разрумянившейся, ветвь. А дальше… Память возвращает вновь к пруду, К той хатке нашей под соломенною крышей, Из чрева коей в Свет и я когда-то вышел, Да, впрочем, в Свет тот, тленом только, и войду.
Я помню хутор наш тот дальний и сады, И хаты остов под соломенною крышей, В огрехах коей лишь назойливые мыши, Коль слякоть сверху, укрывались от беды. Чьи окна в полночь, вместо шторок, где пятном, Как грань меж сгустком и рассеянностью лета, В потёках жёлтых прошлогодняя газета, На юг же двери за изорванным рядном. И тропка мимо можжевельника в рассвет, По росам стылым косолапыми ногами, Туда, где август обрывается на маме, Как в мае, вишней разрумянившейся, ветвь. А дальше… Память возвращает вновь к пруду, К той хатке нашей под соломенною крышей, Из чрева коей в Свет и я когда-то вышел, Да, впрочем, в Свет тот, тленом только, и войду.