Чёрно-белые фото...
Чёрно-белые фото в желтоватых разводах И с краями, что волны на речушке степной: Так когда-то кроили пролетевшие годы - Коль не ножиком в спину, то по горлу струной. И по венчику страсти холодеющей дланью Колоколенок сельских и кладбищенской тьмы, Тем, кто к Богу подался несусветною ранью С ветки листиком палым по тропе за Холмы. Словно, чья-то надежда на безгрешную старость, С чёрно-белого фото рыжеватой луной, То ль от пепла цигарки, то ль от винного пара, Сквозь затерянность окон наблюдает за мной. Здесь и садик цветущий с сентябрём шелковицы, И вишнёвая удаль на примятой траве, И наивная юность, и усталые лица, И падения в пропасть, и полёт к синеве. И... всё белое в ваксе, только хлопьями снеги, Там, где искорки в глазках и измята постель… Вот и мне бы, как этим, кто уж там, до Омеги Дотянуть по Увалам Бытия канитель.
Чёрно-белые фото в желтоватых разводах И с краями, что волны на речушке степной: Так когда-то кроили пролетевшие годы - Коль не ножиком в спину, то по горлу струной. И по венчику страсти холодеющей дланью Колоколенок сельских и кладбищенской тьмы, Тем, кто к Богу подался несусветною ранью С ветки листиком палым по тропе за Холмы. Словно, чья-то надежда на безгрешную старость, С чёрно-белого фото рыжеватой луной, То ль от пепла цигарки, то ль от винного пара, Сквозь затерянность окон наблюдает за мной. Здесь и садик цветущий с сентябрём шелковицы, И вишнёвая удаль на примятой траве, И наивная юность, и усталые лица, И падения в пропасть, и полёт к синеве. И... всё белое в ваксе, только хлопьями снеги, Там, где искорки в глазках и измята постель… Вот и мне бы, как этим, кто уж там, до Омеги Дотянуть по Увалам Бытия канитель.