Ну, а теперь мне пора наконец на работу
СТИХ АЙДАРА ХУСАИНОВА ИЗ КАТУЛЛА 1. Мир для тебя был уродливым кладбищем, Ромул. Только открыл ты глаза во младенчестве – сразу Понял ты это, увидел, узнал, ужаснулся, И с той поры это знанье всегда подтверждалось. Стал повзрослее – тебе надоело скрываться, Начал и ты подражать мертвецам на кладбище, В ночь умирал, ну, а днём уходил на работу – Пакость такая, одни неприятные вещи. Только вот радости не было – что же за радость Ночью и днём подражать мертвецам на кладбище! Зелье зато ты открыл для себя – неприятное зелье, Горькое, злое, как яд, что в воде растворяется быстро, Только давало оно наслажденье особого рода – Словно очки упадали с потайного взора И открывалась картина, приятная сердцу – Мир словно сад и живые в нём люди смеются. Бедный мой Ромул! В глазах твоих чёрные фильтры Только лишь зельем отвратным порой ослаблялись, Жил ты мучительно, горько, и время настало, Чтобы страданья твои наконец прекратились. 2. В мире подлунном есть люди сортов двух известных, Кто-то считает, что мир – это кладбище, кто-то – Думает: мир – это сад, превеликое чудо. Но и средь них нахожу я двоякие мысли: Счастлив один, что весь мир – это сад, как в Эдеме, Счастлив другой, что весь мир словно кладбище, мерзок. Плачет один: для него-то Эдем – наказанье, Плачет другой, что себя он на кладбище видит. Что же сказать? Вот стоишь и разводишь руками, Промысел Божий (но есть и противное мненье), Всё так устроено в мире и так неизменно, Что перепрыгнуть нельзя из загона в соседний. Бедный мой Ромул! В раю, что тебе уготован, Ты насладись полнотою свободной обзора, И, безмятежно страданья людей наблюдая, Душу младенца свою успокой наконец-то. *** МОЯ ПАРОДИЯ Вот как умею писать я! Не хуже Катулла. Я и не хуже Вергилия бацаю тексты. Также не хуже Овидия вместе с Тибуллом Что там Овидий! Гораций – и то по плечу мне. И потому представляться имею я полное право Этим и тем (и Катуллом, и разным иным щелкопёром). И потому я как с другом умею общаться С Ромулом, также и с Ремом, но Рем, поди, помер. Впрочем, и Ромул, кажись, не живёт уж на свете. Значит, мне самое время шагать на кладби́ще. Впрочем, на кла́дбище лучше, ведь мир изменился. Там проведу я минуты приятные с ними: С Ремом и с Ромулом, также ещё и с волчицей. Вместе мы будем страдать от нескладностей мира. И перевод я смогу из Катулла осилить, Самостоятельно также настряпать элегий. Пусть поколенья потомков потом разбирают, Где перевод, а где лично моё сочиненье. 2. Так я в истории слова навеки останусь. В мире такие, как я, навсегда остаются. Доброе слово не только волчице и Рему – Ромулу доброе слово и кошке приятно. Что-то ещё позабыл отразить я стихах своих чудных? То, что Катулл иль Овидий, тем паче Гораций Или Вергилий с Тибуллом совсем не назвали. Это Эдем, райский сад, где одно наслажденье. Ромул не знал про Эдем, потому он и помер. Рем, умирая, не ведал про райские кущи. Даже волчица совсем об Эдеме не знала. Я вот пишу, открывая миры и пространства. Вот и пора покидать мне сегодня кладби́ще. Стих сочинил я и кла́дбище кла́дбищем стало, А не каким-то кладби́щем. Я в вечности по́был. Ну, а теперь мне пора наконец на работу.
СТИХ АЙДАРА ХУСАИНОВА ИЗ КАТУЛЛА 1. Мир для тебя был уродливым кладбищем, Ромул. Только открыл ты глаза во младенчестве – сразу Понял ты это, увидел, узнал, ужаснулся, И с той поры это знанье всегда подтверждалось. Стал повзрослее – тебе надоело скрываться, Начал и ты подражать мертвецам на кладбище, В ночь умирал, ну, а днём уходил на работу – Пакость такая, одни неприятные вещи. Только вот радости не было – что же за радость Ночью и днём подражать мертвецам на кладбище! Зелье зато ты открыл для себя – неприятное зелье, Горькое, злое, как яд, что в воде растворяется быстро, Только давало оно наслажденье особого рода – Словно очки упадали с потайного взора И открывалась картина, приятная сердцу – Мир словно сад и живые в нём люди смеются. Бедный мой Ромул! В глазах твоих чёрные фильтры Только лишь зельем отвратным порой ослаблялись, Жил ты мучительно, горько, и время настало, Чтобы страданья твои наконец прекратились. 2. В мире подлунном есть люди сортов двух известных, Кто-то считает, что мир – это кладбище, кто-то – Думает: мир – это сад, превеликое чудо. Но и средь них нахожу я двоякие мысли: Счастлив один, что весь мир – это сад, как в Эдеме, Счастлив другой, что весь мир словно кладбище, мерзок. Плачет один: для него-то Эдем – наказанье, Плачет другой, что себя он на кладбище видит. Что же сказать? Вот стоишь и разводишь руками, Промысел Божий (но есть и противное мненье), Всё так устроено в мире и так неизменно, Что перепрыгнуть нельзя из загона в соседний. Бедный мой Ромул! В раю, что тебе уготован, Ты насладись полнотою свободной обзора, И, безмятежно страданья людей наблюдая, Душу младенца свою успокой наконец-то. *** МОЯ ПАРОДИЯ Вот как умею писать я! Не хуже Катулла. Я и не хуже Вергилия бацаю тексты. Также не хуже Овидия вместе с Тибуллом Что там Овидий! Гораций – и то по плечу мне. И потому представляться имею я полное право Этим и тем (и Катуллом, и разным иным щелкопёром). И потому я как с другом умею общаться С Ромулом, также и с Ремом, но Рем, поди, помер. Впрочем, и Ромул, кажись, не живёт уж на свете. Значит, мне самое время шагать на кладби́ще. Впрочем, на кла́дбище лучше, ведь мир изменился. Там проведу я минуты приятные с ними: С Ремом и с Ромулом, также ещё и с волчицей. Вместе мы будем страдать от нескладностей мира. И перевод я смогу из Катулла осилить, Самостоятельно также настряпать элегий. Пусть поколенья потомков потом разбирают, Где перевод, а где лично моё сочиненье. 2. Так я в истории слова навеки останусь. В мире такие, как я, навсегда остаются. Доброе слово не только волчице и Рему – Ромулу доброе слово и кошке приятно. Что-то ещё позабыл отразить я стихах своих чудных? То, что Катулл иль Овидий, тем паче Гораций Или Вергилий с Тибуллом совсем не назвали. Это Эдем, райский сад, где одно наслажденье. Ромул не знал про Эдем, потому он и помер. Рем, умирая, не ведал про райские кущи. Даже волчица совсем об Эдеме не знала. Я вот пишу, открывая миры и пространства. Вот и пора покидать мне сегодня кладби́ще. Стих сочинил я и кла́дбище кла́дбищем стало, А не каким-то кладби́щем. Я в вечности по́был. Ну, а теперь мне пора наконец на работу.